Всего нас было пятеро, считая придворного лекаря и самого хозяина комнаты. Хоакина я оставил в дальнем крыле замка: дар психометриста, глохнущий в радиусе почти тридцати метров от Синеуса, в спальне был бы бесполезен. Конунг на осмотр не пришёл, и после вчерашнего разговора я понимал почему: пережив вместе с сыном три неудачи у Оболенского, четвёртую Эрик видеть не хотел.

Свен назвал нас консилиумом, но даже мне наш состав казался странным: гидромантка, она же ландграфиня Костромы; остеомант, выглядевший на тридцать, хотя и проживший куда больше; и бывший император, делавший вид, что просто присматривает за порядком.

Принц, раздетый до белья, лежал ничком поверх одеяла, подложив руки под подбородок. Плечи у него были широкие, с тугими мышцами, наращёнными за годы жизни в коляске: перебираться из неё в кровать и обратно приходилось на руках. Ниже шрама, пересекавшего поясницу, тело было худым и бледным.

— Столько народу вокруг меня не собиралось со дня крестин, — сказал Свен, не поднимая головы. — Правда, тогда я был голым и орал, но вряд ли вы оцените, если я повторю.

Полина прыснула и тут же прикусила губу, а я усмехнулся. Синеус даже бровью не повёл.

Придворный лекарь с аккуратной седой бородкой закатал рукава и прижал ладони к пояснице принца. Из-под них разлилось тёплое свечение целительской силы. Старик работал без суеты, давно выучив эту спину наизусть.

Я перешёл на магическое зрение. В здоровом теле эта сила задержалась бы в тканях и медленно растеклась по ним. Здесь её ничто не удерживало: она уходила сразу, как вода в песок, и я вспомнил Оболенского, теми же словами описавшего свою неудачу. Куда девается сила, я не видел, сколько ни всматривался, и меня это злило.

— И так каждое утро? — спросил я.

Лекарь отвечал неторопливо, и его слова, переведённые артефактом на русский, доходили до меня без задержки.

— Каждое утро, с того дня, как принца ранили. Четверть часа на спину, столько же на ноги. Иначе мышцы усыхают и появляются пролежни. Это не лечение, я лишь не даю телу разрушаться, — он помолчал, не отнимая ладоней. — Один раз я сам слёг на неделю, оставив вместо себя ученика, и как раз тогда его высочество едва не угас от лихорадки. С тех пор болеть я себе не позволяю.

— С тех пор он даже насморк считает государственной изменой, — отозвался Свен.

Лекарь, закончив, отошёл к окну, и на край кровати присела Полина. Лицо у неё стало сосредоточенным и чужим.

— Ваше Высочество, мне нужно пустить свою силу под кожу, — предупредила она. — Если вы станете сопротивляться, я не пройду.

— Лекаря я пускаю, пущу и вас, графиня, — Свен поудобнее устроил подбородок на руках. — Входите, разуваться не нужно.

Воля у Свена была крепкая: другой на его месте за столько лет в коляске давно бы сломался.

Полина опустила ладони ему на спину, у самой шеи, и закрыла глаза. Я почувствовал тончайшие нити её силы, ушедшие под кожу. Свен лежал смирно и на этот раз обошёлся без шуток. Она медленно вела руками сверху вниз и у каждого позвонка останавливалась на пару вдохов. Минуты через три она открыла глаза, попросила лист бумаги, быстро набросала позвоночник и одной уверенной линией нарисовала поперёк него кольцо.

— Вода есть в каждой клетке, — Полина постучала карандашом по листу. — В живой ткани вода всё время ходит: клетка пьёт и отдаёт. В мёртвой стоит. Вокруг старой раны неподвижная вода лежит кольцом, и нервы там мертвы. Внешний край резкий, будто очерчен циркулем, и сразу за ним нервы уже живые.

На рисунке кольцо вышло почти красивым. Такого края удар не оставляет: ткань вокруг места повреждения отмирает неравномерно, и эта аккуратность мне не нравилась.

Потом Полина развязала тесьму на папке Оболенского, отыскала нужный лист и дотошно сверила записи с результатами своего осмотра. Лицо у неё потемнело. Взглянув на меня, она покосилась на затылок Свена, и я понял, что говорить при больном ей не хочется. Она молча закрыла папку.

— Говорите при мне, графиня, — Свен покосился на неё, не отрывая подбородка от рук. — Спина моя, и новости о ней тоже мои.

Полина помедлила ещё мгновение и заговорила.

— Когда вас осматривал Оболенский, мой двоюродный дядя, живые ткани вокруг мёртвой зоны были полнокровны и упруги, так он и записал. Прошло восемь лет, и сейчас они заметно истощены. Болезнь наступает, Ваше Высочество, и ждать нельзя.

— Я бы отступил, да ноги капитулировали раньше меня, — отозвался Свен после паузы.

Небрежный тон давался ему, похоже, нелегко.

Синеус с самого начала стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча следил сперва за лекарем, потом за Полиной. Теперь он шагнул к изголовью.

— Мне нужна тишина. И вы, Ваше Высочество, откройтесь мне так же, как графине.

— Проходите, барон, — вздохнул Свен, и плечи у него обмякли. — Графиня уже протоптала дорожку.