— Обещал, — согласился я. — Поэтому я здесь. Произошедшее в Астрахани моего слова не отменяет: либо Свен встанет на ноги, либо Домен безвозмездно получит двадцать тонн Сумеречной стали, как я и говорил.

Условий я не ставил и взамен ничего не просил. Заметив это, конунг пригляделся ко мне внимательнее.

— Мне доложили, кого вы привезли.

— Тогда вам доложили не всё. Целительница, приехавшая со мной, однажды нашла у собственной матери опухоль, которую пропустили все лекари, и смогла её извлечь. Способ она придумала сама. Мать жива. Поэтому я и рассчитываю на неё, хотя Свену до сих пор никто не помог.

— Сколько ей лет?

— Двадцать с небольшим.

— Молода, — конунг поморщился.

— Лекари её матери были постарше.

Конунг едва не усмехнулся, но сдержался.

Эрик долго молчал. Он тяжело выдохнул сквозь нос, и я услышал, как скрипнуло под ним кресло. Стиснув подлокотники большими узловатыми руками, конунг медленно разжал пальцы, и я понял, что сейчас со мной заговорит отец Свена.

— Я знаю цену надежде, князь, — сказал он тихо. — Восемь лет назад я возил сына к Оболенскому. Три раза Свен начинал чувствовать пальцы на ногах, и три раза через несколько дней они снова немели. Каждый раз я сидел рядом и смотрел ему в лицо, когда он понимал, что снова останется в коляске.

Читая записи Оболенского, я находил лишь сухие сведения о лечении. О том, что переживал Свен, в них не говорилось. Сейчас об этом рассказывал Эрик, и мне пришлось сжать челюсти, чтобы не отвести глаз. Оболенский отказался ехать сюда из Сергиева Посада, не желая ещё раз обнадёживать Свена без уверенности в успехе. Теперь я сам обнадёжил Свена и его отца, не зная наверняка, что смогу исполнить обещанное. Если ничего не выйдет, смотреть на отчаяние собственного сына снова придётся Эрику, а не мне.

— Отказать вам я не могу, — сказал Эрик. — Вернее, не хочу. Вы и сами это знаете.

— Знаю.

Конунг выпрямился в кресле и сложил руки на животе. Этот жест мне описывал кронпринц: так отец садился, когда принимал окончательное решение.

— Осмотр я разрешаю. Ваши люди получат всё, что попросят. С Сигурдом, как я и сказал, поговорю сам, — он помедлил. — Соседи подождут.

Затем Эрик налил глёга себе, открыл шкафчик под окном, достал вторую кружку, наполнил её до краёв и подвинул ко мне по столу.

Он ничего не сказал. Взяв тяжёлую кружку с потёртой по краю глазурью, я почувствовал, как горячая глина обжигает ладони. Глёг оказался сладким и густым, с корицей и апельсиновой коркой, и я пил его медленно, глядя на светлое пятно над камином. Оставалась сущая мелочь: поставить на ноги человека, от которого отступился лучший целитель Содружества.

[1] Лузитане — поэтическое и историческое самоназвание, отсылающее к древнему племени лузитанов, населявших территорию современной Португалии до прихода римлян.

Глава 6

Вернувшись из охотничьей комнаты к середине дня, Прохор выглядел спокойным. Подробностей из него вытянуть не удалось. Он сказал только, что осмотр будет завтра утром, а Сигурда отец вызовет к себе отдельно.

Этого разговора Василиса и опасалась. О ней, стало быть, собирались договариваться двое мужчин: один её любит, другой ни разу её не видел, а сама она прочтёт итог за ужином по их лицам. Такого она не позволяла даже собственному отцу. Значит, рассказать о себе конунгу она должна была сама, причём до их разговора: после него Эрик уже составил бы о ней мнение с чужих слов, и ей пришлось бы его переубеждать.

Ближе к вечеру Василиса спросила Бьёрна, где искать хозяина замка. Фитомант стоял у дверей оружейной, заняв собой добрую половину коридора. Он выслушал вопрос и ответил кратко:

— Южная стена, княжна.

Расспрашивать, зачем ей понадобился конунг, Бьёрн не стал и молча посторонился, пропуская её к выходу.

На стену вела узкая крутая наружная лестница; в углублениях посреди её истёртых ступеней стояла дождевая вода. Поднимаясь, Василиса вела пальцами по кладке. Камень холодил кожу, в изломах поблёскивала слюда. Знакомая текстура всегда её успокаивала, и сейчас это было кстати: пальцы у неё подрагивали, и не от холода.

Эрик стоял на стене один. Высокий, широкоплечий, в шерстяном плаще с поднятым воротом, он смотрел на юг, на круто поднимавшийся за проливом соседний остров с домами, лепившимися к его скалам уступами. Ростом Сигурд явно пошёл в отца. Рядом с конунгом из щели рос кустик вереска, низкий и жёсткий, с побуревшими к осени метёлками. Корни его ушли в шов между вторым и третьим от лестницы зубцами так глубоко, что выдрать куст можно было бы, только разобрав кладку. Избавиться от него пыталось, видимо, не одно поколение садовников: камень вокруг шва покрывали оставленные в разные годы царапины от скребков, и одни из них успели только потемнеть, а другие почти стёрлись. Василиса отметила это машинально.

Эрик наверняка слышал её шаги по мокрым плитам, но обернулся, только когда она остановилась совсем близко.