Агриппина проверку прошла. Метки она назвала Лихачёвой в тот же вечер без единой запинки, а к складам повела сама, объехав с ней до полуночи все три. Суда стояли там, где она указала, и метки на бортах совпали с её описанием. Досмотрщиков взяли той же ночью. На складе по третьему адресу, записанном на купца из Актау, нашли столько запрещённого груза, что вывозили до самого утра.

Исход проверки решила не точность сведений. В её списке стоял старый досмотрщик с нижней пристани, возивший её с отцом в детстве на лодке по протокам, и узнал я об этом не от неё, а от него: при задержании он назвал её домашним именем и спросил, знает ли барышня, кого сдала. Она знала. Она не прикрыла никого из своих старых знакомцев.

Ровно через сутки она стояла в этом кабинете на месте матери и смотрела на меня тем же тяжёлым отцовским взглядом, знакомым мне по первой просьбе о службе.

— Городовой приказ, — сказал я ей. — Он отвечает за городское управление и благоустройство. Вам достанется хозяйство улиц и порта, которое вы знаете с детства, только теперь с жалованьем и с вашим именем в ведомости.

— Когда выходить?

— Завтра.

Она кивнула, поклонилась коротко, как мать, и вышла. О том, что проверяли не сведения, а её саму, я ей не сказал. Второго дна она так и не увидела и, думаю, не увидит.

С астраханскими делами к этому времени я закончил. Коридор работал от самого Мурома до дельты: Казань под Киндяковым, Самара под Савельевым, Саратов и Царицын пропускали суда, Астрахань открыла порт. Нефть шла в Баку по этому коридору, и цену за проход теперь назначал я. Из пяти пунктов, записанных мною весной после дела о краже казённого топлива, астраханский я выполнил целиком, не откладывая. Впервые с зимы напротив него можно было поставить «сделано» вместо «в работе».

Герцоги сняли с меня мерку, и данные ушли в Париж и Берлин: барон наверняка дописал донесение в первый же вечер. Первую войну они вели чужими руками, и увидели, что так меня не взять. Значит, во вторую они придут сами, и она будет гораздо масштабнее первой.

Нужно готовиться.

[1] Портовый маклер — это исторический термин, обозначающий независимого торгового посредника в морском порту. В современном морском бизнесе и логистике эта профессия трансформировалась в роли судового брокера и судового (портового) агента.

Глава 2

Во Владимир я приехал на один день и без свиты, отправив Василису и Сигурда прямиком в Сергиев Посад, где мы должны были встретиться вечером. В Кадетском корпусе о моём приезде узнали по машине, въехавшей в ворота. Построить воспитанников никто не успел, парадной картинки не вышло: на плацу шло занятие, и останавливать его не стали.

Молодцы.

Ворота за машиной закрыл караульный, мальчишка лет пятнадцати с винтовкой на ремне, явно поставленный на дежурство у въезда. Остальная смена сидела в караулке у ворот и за нами следила, но наружу никто не вышел.

Стоял сухой сентябрьский день, и солнце, повисшее низко над крышей казармы, било в глаза всякому, повернувшемуся к воротам. На укатанном до каменной твёрдости плацу из-под сапог поднималась редкая пыль, ложась на голенища ровным серым налётом. Два взвода в серых рубахах отрабатывали повороты в строю, инструктор отсчитывал шаг, сапоги били по плацу, а ремни учебных винтовок хлопали по деревянным ложам вразнобой. У дальнего крыла казармы группа помладше таскала носилки с мешками песка от угла к углу. Старший в паре, поворачивая, каждый раз сбивался с шага. Из открытых окон кухни звенела посуда, а дневальный у колодца крутил ворот, глядя с открытым от удивления ртом не на ведро, а на мою машину.

Полковник Чаадаев, директор Владимирского Кадетского корпуса, стоял у края плаца спиной к казарме и разбирал с воспитанниками только что выполненное упражнение. Говорил негромко, без жестов, заставляя два взвода слушать каждое слово. Закончив, отпустил их и только после этого повернулся ко мне. Выправка у него не изменилась со дня нашего знакомства: спина прямая, подбородок поднят, повседневная военная форма без единой складки. На сухощавом лице оставалась сетка старых шрамов, которую он так и не свёл у целителей. Мы поздоровались. Дальше разговор шёл стоя, там же, у края плаца, потому что в столь приятный осенний день совершенно не хотелось запираться в душном кабинете.

Отправился я сюда сам, хотя мог бы позвонить директору корпуса по магофону, а то и вызвать его в Угрюм, но вместо этого хотел посмотреть в глаза директору, а также на детей в стенах учебного заведения. Решение я принял ещё в Астрахани; здесь оставалось услышать от Чаадаева то, чего могли не показать бумаги.

Стены за три года остались прежними, переменились те, кто жил за ними: первый набор, запомнившийся мне стрижеными головами и голодными глазами, стоял теперь в первой шеренге, и половина его переросла своего инструктора. Чаадаев сделал из приюта корпус, и сделанное было видно без всяких отчётов. От этого решение не становилось неправильным. Только цена его теперь стояла перед глазами.

— Вадбольский мёртв, Елисей Спиридонович, — тянуть я не стал. — Астрахань осталась без правителя.

Чаадаев кивнул. Не задав уточняющих вопросов, он, судя по лицу, ещё не понял цели моего приезда.