— Тогда прошу вас об одном, новый указ о корпусе подпишите и огласите раньше указа о моём назначении. Для меня это слишком много значит.

— Это можно устроить.

Чаадаев помолчал, глядя на плац, и добавил:

— В Астрахани у меня осталась родня, Ваше Высочество…

— Звучит, как довод «за».

— Не с моей роднёй, — с кислой миной произнёс собеседник.

Он коротко наклонил голову, и я пошёл к машине.

***

Закрытые торги артефактами в Вене проводили дважды в год, и попасть в зал можно было только по личному приглашению аукционного дома. Ложи под потолком снимали на чужие имена, и в этом состояло главное удобство: два человека, сидевшие рядом в полутьме, по бумагам вообще не числились в городе. В прошлый раз герцоги виделись в Женеве, в частном салоне над озером, и сводил их тогда банкир, бравший свой процент. Здесь посредник не требовался: хватило одного чужого имени на двоих. Зал внизу освещали только лампы над помостом распорядителя, лица в ложах оставались в тени, и за эту приватность платили не меньше, чем за лоты. Разве что над головами время от времени поднимались таблички с выданными на вечер номерами участников: цифры на них мерцали крошечными светокамнями. Кому принадлежал каждый номер, знал только распорядитель

Хильдеберт Меровинг вошёл, когда распорядитель уже объявлял третий лот. Альбрехт Габсбург сидел у барьера ложи, положив на бархат каталог и стопку листов, которые Меровинг узнал издали: донесение фон Редерна пришло в Париж из Берлина намедни, и с тех пор Хильдеберт прочёл его копию четыре раза. Судя по загнутым углам, берлинец читал ещё чаще.

Приехали оба за диковинками — дорогими игрушками. Меровинг положил глаз на заводную статую из белого сплава, грациозно исполнявшую такты старого балета и застывавшую в арабеске[1]. Габсбург, судя по отрывистому замечанию, механическую птицу в клетке, певшую при открытой дверце, и говорил о ней серьёзно, как о новеньком батальоне. Внизу, под лампами, распорядитель выставлял лот за лотом, и молоток его падал через каждые две-три минуты.

— Вы ознакомились, — Габсбург не повернул головы.

— Да.

— Тогда начнём с денег, Хильдеберт, потому что барон о них не пишет, а мой казначей талдычит только о них.

Молоток упал, распорядитель назвал имя покупателя, и Альбрехт заговорил, дождавшись тишины в зале.

— Мы дали князю вдвое больше, чем он выбил из всех своих должников, причём без каких-либо условий. Около трёх пятых он успел потратить по делу: на степняков, персов, янычарских коши, дели и хавасов. Остальное исчезло со счёта в ночь перед расчётом с ханом. Кто это сделал, вам объяснять не нужно.

— Безусловно, — мягко кивнул француз.

— Нет, Хильдеберт. Ты дослушаешь! — Альбрехт голоса не повысил, только каждое следующее слово произносил всё отчётливее, а челюсть его выдвинулась вперёд. — Мы выложили чёртову прорву денег за голову Платонова, а этот недоносок украл их у Вадбольского! Ты понимаешь, что произошло? Мы за свой же счёт угробили человека, которого наняли убить Платонова. И в итоге ещё и обогатили того ублюдка!

Габсбург почти выплёвывал слова с ощутимым бешенством. Меровинг не перебивал. Внизу выставили следующий лот, бронзовую чернильницу с сохранившейся рунной цепью, и ставки стали расти понемногу.

— И ещё одно, — берлинец наконец повернулся к нему. — Псы хотя бы дрались: из тысячи двухсот бойцов у них две сотни убитых, они потеряли всю артиллерию и шестерых магов. Твои Стрижи, Хильдеберт, отсиделись в кустах. Где они стояли на поле боя, не знает ни барон, ни хан, ни я. Ты хотя бы знаешь?

Меровингу было нечем ответить. Мартель передал ему через посредника несколько строк, сводившихся к тому, что компания действовала «по обстановке» и потерь не понесла. Строку об отсутствии потерь Хильдеберт отметил ещё в Версале, сделав вывод, которым не собирался делиться: Стрижи стояли там, где не стреляют. За двадцать лет они не потеряли ни одного человека и славились именно этим, а где для этого надо расположиться, каждый заказчик узнавал сам и обычно слишком поздно. Внизу ударил молоток, и француз воспользовался паузой.

— Что-то ещё? — уточнил он вместо ответа.

Габсбург зло хмыкнул и снова отвернулся к залу. Чернильница ушла за смешные по меркам герцога деньги, способные прокормить семью из пяти человек в течение года.

— Тогда о технике, — берлинец перевернул страницу каталога, не глядя на неё. — Магию мальчишки оставим, с ней всё ясно. Я о том, чего в донесении быть не должно: дюжина боевых машин на гусеницах, которым не страшны ни огнестрельное оружие, ни маг ниже Мастера, и ещё установки площадного огня, накрывающие цель первым залпом без пристрелки. Барон видел их своими глазами и описал так, что мои инженеры поняли, откуда это, не дочитав страницу.

— Откуда?