Утром показались шхеры. Сначала из серой воды поднялись голые гранитные спины, гладкие, обточенные льдом, а следом у самого берега появились красные домики и лодочные сараи. Корвет, сбавив ход, пошёл между островами по фарватеру, отмеченному вехами. Берега я не узнавал, хотя память на такие вещи у меня цепкая: земля здесь за тысячу лет вся переменилась. Там, где при мне драккары проходили на вёслах, теперь торчали камни, а на прежних камнях выросли сосны. Горло перехватило, и это удивило меня сильнее, чем поднявшийся берег.

Синеус стоял у борта один. Руки его лежали на леере, а губы беззвучно шевелились, словно он называл по именам мысы и заливы, которых больше не существовало. Может быть, в ту минуту он слышал под этими соснами кости тех, кого мы здесь когда-то знали. Я смотрел на него с мостика, не подходя: на этот берег ему нужно было посмотреть без меня.

Корвет повернул в широкую протоку между островами и пошёл к королевскому причалу.

[1] Сюрстрёмминг — шведское национальное блюдо, которое представляет собой ферментированную или квашеную сельдь с резким запахом.

Глава 5

В девятом часу утра «Эйнар» пришвартовался у королевской пристани под мелкой моросью, не прекращавшейся с самого рассвета. Стокгольм занимал четырнадцать островов, связанных каменными мостами, и у каждой опоры темнели вмурованные в кладку рунные якоря, защищавшие мосты от весенних паводков. Вдоль набережной Шеппсбрун тянулись пакгаузы торговых домов. У дверей грузчики уже катили бочки к подводам, а с верфей в южной части гавани поднимался дым и доносился перестук молотков. За пакгаузами громоздились дома Стадсхольмена в четыре и пять этажей, а выше всего города, на скальном выступе над водой, стоял замок Эрикссонов.

Матросы спустили сходни и начали выносить груз. Караульные у причальных ворот при виде кронпринца разом стукнули кулаками по нагрудникам. Сигурд ответил им коротким кивком, не сбавляя шага, и первым пошёл по мощёной улице, поднимавшейся к замку. Синеус спустился по сходням, пропустив вперёд матросов с ящиками. Ступив на мокрый гранит причала, он с силой прижал подошву к камню, будто хотел убедиться, что берег настоящий, и только потом зашагал за нами, отстав на десяток шагов.

До замка дошли быстро. Всю дорогу я не сводил глаз с укреплений. Замок опоясывало двойное кольцо стен из старого серого гнейса, потемневшего от дождей и соли. На северной стене, обращённой к фьорду, виднелся ряд новых бойниц, обрамлённых светлой кладкой. На площадке перед воротами стояло полдюжины орудий с нетронутой заводской краской на лафетах, а по гребню стены ходило куда больше дозорных, чем требовалось в мирное время. Я по привычке прикинул, откуда удобнее всего идти на штурм, и получалось, что с воды, а именно туда и смотрели новые бойницы. Конунг ждал драки, причём начал к ней готовиться совсем недавно.

Из ворот, открытых настежь, навстречу нам вышел Бьёрн Хольгерссон.

Узнал я его издалека. Во всём местном гарнизоне второго такого великана не нашлось бы, и со времени осады Детройта фитомант ничуть не изменился: всё тот же зелёный плащ с волчьим мехом на плечах и рыжеватая борода до груди, мокрая от мороси. Шёл он прямо к нам, тяжело и неторопливо, основательный, как дуб, и стражники у ворот расступались перед ним без всякой команды.

Встречал он нас не как гостей конунга, а как боевых товарищей: когда Абсолют угрожал Бастиону, он дрался под моим началом. Первым он обнял Сигурда и долго не отпускал, по-братски притянув к своему плечу и положив ладонь ему на затылок. Рослый кронпринц рядом с ним вдруг показался подростком.

— Весь замок сидел у экранов, когда показывали Астрахань, и я вместе со всеми, — Бьёрн отпустил его и отступил на шаг. — Ты славно дрался.

Про отца он не добавил ни слова. Сигурд кивнул, и на секунду в его лице снова проступила мальчишеская открытость, исчезнувшая после того звонка в Астрахани.

Затем Хольгерссон повернулся ко мне и хлопнул меня по спине. Человека полегче такой удар отправил бы носом в брусчатку.

— Помнится, вы мне лес задолжали, князь, — произнёс он с лёгкой улыбкой на губах. — Миллион сто сорок две тысячи саженцев, сосна и ель пополам.

Перед глазами у меня вновь возникли детройтская стена, багровое зарево над лесом, выжженным зажигательными снарядами по моему решению, и огромный фитомант, вцепившийся в парапет так, что побелели костяшки. Тогда я пообещал ему посадить новый лес, а он, выходит, подсчитал, сколько потребуется саженцев, причём с точностью до тысячи. Чтобы высадить столько деревьев за лето, понадобилась бы целая армия землекопов, и Бьёрн, похоже, собирался лично проверить глубину каждой ямы.

— Придётся сажать, — хмыкнул я. — Долг помню.

— Ничего, так уж и быть, помогу с этим делом, — сообщил Бьёрн, усмехаясь в бороду.

Спутников я представил ему по именам и титулам, как того требовал этикет, и к Синеусу он присматривался дольше, чем к остальным. В Детройте Хольгерссон после одной вылазки назвал Стефана, выдававшего себя за обычного парня из пригорода, прирождённым воином. Теперь перед ним стоял барон Пожарский.

— Вижу, в русских княжествах бароны вырастают быстрее, чем у нас сосны, — заметил фитомант.

— Пришлось, — Синеус пожал плечами и сунул руки в карманы. — У нас кто не растёт, того закапывают.