Через несколько минут мы добрались до дворца, где у нижних ступеней меня уже ждали Василиса и Сигурд. Княжна обошлась без украшений, надев симпатичное дорожное платье и убрав смоляные волосы под шляпку. Швед стоял рядом, широкий и неподвижный, как шкаф, положив обе ладони на ремень, и смотрел куда-то поверх фуры.

— Он за день сказал слов двадцать, — сообщила мне Голицына вполголоса, пока мы поднимались по ступеням. — Из них половина «да».

— Значит, копит слова. Остальные достанутся отцу.

Василиса фыркнула не громче лошади у корыта и придержала меня за локоть на верхней ступени, предупреждая взглядом: не шути с ним так, он не в том состоянии. Я кивнул, соглашаясь с ней.

Оболенский вышел нам навстречу в приёмную, не дожидаясь, пока гостей подведут к кабинету. Хозяин Сергиева Посада всё так же был высок и широкоплеч, с проседью в густых тёмных волосах и коротко подстриженной бородой. Карие глаза смотрели спокойно и цепко, и за минувший год в этом взгляде ничего не изменилось.

— Ваше Высочество, — он склонил голову ровно настолько, насколько следовало.

Титул он выговорил без нажима и без лести, с простотой человека, давно принявшего новый порядок вещей.

Кабинет князя выходил высокими окнами на площадь, а у дверей его стояли двое гвардейцев в парадной униформе. Письменный стол тонул в бумагах и отчётах, у дальней стены темнел нетопленый камин. У простенка между окнами кресла стояли вокруг низкого столика. К письменному столу Оболенский нас не повёл, и я этому не удивился: кресло, стоящее напротив хозяйского места, ставит гостя в положение просителя, а отводить мне такую роль князь благоразумно не собирался. Слуга принёс поднос с чаем и печеньем, после чего вышел.

Оболенский разглядывал Сигурда дольше, чем позволяет вежливость. Швед выдержал взгляд спокойно и без вызова.

— Простите, что рассматриваю, — князь наконец отвёл глаза. — Вы брат Свена Эрикссона. У вас его лоб и его скулы.

— Сигурд Эрикссон, — представился швед и наклонил голову.

— Матвей Оболенский, — князь поставил чашку, так и не отпив. — Прохор Игнатьевич уже объяснил мне цель вашего визита, поэтому не буду затягивать и перейду сразу к делу. За двадцать два года практики я лишь однажды не смог ни вылечить больного, ни объяснить свою неудачу. Случилось это с вашим братом.

Сигурд долго молчал, растирая большим пальцем шов на ремне.

— Я не знал, что отец возил его к вам, — сказал он наконец с заметным северным выговором, растягивая гласные. — Отец сказал, что нашёл целителя с редким Талантом, и повёз к нему Свена. Куда именно, не уточнил. Я не спрашивал. У нас в доме не расспрашивают отца, когда он уже решил.

Помедлив, он прибавил:

— Знаю, что он расплатился Мировым Древом.

Мировое Древо, редчайший сорт Пустодрева, лучше всех в мире растят как раз шведы, и сделанные из него артефакты не покупают, а получают по завещанию. Конунг, торгующийся с датчанами за каждую крону пошлины, отдал за лечение сына то, что не продаётся.

— Восемь лет назад, — начал Оболенский, — конунг приехал ко мне сам. Обошлось без свиты, без посольства, без предварительных нот. За все мои годы такого не случалось ни разу: сначала едут доверенные люди, потом родня, и в последнюю очередь, если совсем плохо, сам больной. Он привёз сына в коляске и сидел в этой самой комнате, пока я осматривал юношу. Приезжали они ко мне один раз и прожили здесь месяц; всё, что я для мальчика сделал, уместилось в этот срок.

Князь развернул ладонь к окну, к серому свету над площадью.

— Удивила меня сперва не спина. Магические каналы у юноши оказались развитыми, как после многих лет серьёзных занятий с хорошим учителем: чистые, широкие, готовые к работе. А дара я в нём не нашёл вовсе, будто исправная мельница осталась без воды.

— Отец говорил, дар угас после ранения, — негромко вставил Сигурд.

— Мне он сказал то же самое, — Оболенский перевёл взгляд на меня. — Теперь вернёмся к повреждению. Ниже перелома ткань спинного мозга погибла, Прохор Игнатьевич. Нервы я отращивал ему трижды.

В кабинете стало слышно, как за окнами катят по мостовой пустую бочку.

— Все три раза я восстановил ткань без изъяна, — продолжил князь. — Я не раз ошибался и знаю, как выглядит плохо восстановленная ткань. Здесь я ничего не упустил. После каждого сеанса он несколько дней чувствовал пальцы ног. На четвёртый или пятый день ткань умирала снова.

Он положил ладони на подлокотники и развёл пальцы.

— Дальше я рассуждал просто. Моё дело — восстанавливать повреждённую органику. Я её восстановил, и она погибла. Значит, внутри у него что-то продолжает убивать ткань и после лечения. Я искал это все три раза и не нашёл ни разу.