— Про пальцы я знаю, — Сигурд смотрел в свою чашку и глаз не поднимал. — Свен вернулся домой и за ужином сказал, что русский князь трижды давал ему ноги напрокат, хотя отец, кажется, платил за покупку. Отец не засмеялся. Брат больше об этом не говорил ни разу.

Василиса положила ладонь поверх его руки на подлокотнике и ничего не сказала. Сигурд не шевельнулся.

— Есть ещё одна странность, — Оболенский дождался, пока швед поднимет голову. — Я молчал о ней с того самого приезда, потому что обсудить её не с кем. На такую работу у меня уходит определённое количество силы. Я знаю обычный расход очень точно, я его тысячу раз проверял на практике. На лечение вашего брата я потратил втрое больше.

— Втрое? — Василиса подняла голову, и в её глазах блеснул тот исследовательский огонёк, который не погас бы у неё даже на похоронах. — Работы было втрое больше?

— Объём работы такого расхода не объясняет, княжна. Часть моей силы уходила не туда, куда я её направлял, как вода в песок.

Следующие слова князь произнёс почти вскользь.

— И ещё мелочь, Прохор Игнатьевич. После каждого сеанса у меня часа по два мёрзли руки, причём до самых локтей. С другими больными такого не случалось ни разу.

— Быть может, у вас хотя бы есть предположение, куда утекала сила? — Василиса подалась вперёд.

Вопрос звучал просто, но в таких кабинетах его обыкновенно обходят: признаться, что чего-то не понимаешь, неловко.

— Не знаю, княжна, — князь выдержал её взгляд. — Куда именно, я так и не разглядел, хотя во второй раз и в третий следил за этим специально, отвлекаясь от самой работы. В случае с матерью Полины Германновны я знал, почему бессилен, и говорил об этом открыто. Знать предел своей силы — часть ремесла, и мне не стыдно признать своё бессилие. Здесь я не могу объяснить свою неудачу до сих пор. За всю мою практику это единственный случай, который меня искренне раздражает.

— Поедемте со мной в Швецию, Матвей Филатович.

Прежде чем ответить, он посмотрел в окно, на фонарщика с лестницей, менявшего прогоревший светокамень, потом на Сигурда и уже затем на меня.

— Нет, Ваше Высочество.

Отказ вышел без извинений и без оговорок, зато с объяснением, какого проситель обыкновенно не получает.

— Пока не найдена причина, четвёртая попытка кончится, как первые три. Я потрачу силу, юноше снова станет лучше, и через несколько дней всё вернётся к прежнему. Я не поеду отнимать у мальчика надежду в четвёртый раз. Найдите причину. Если найдёте, зовите меня хоть ночью, я приеду. Тогда и смогу помочь.

Он поднялся, прошёл к столу и нажал кнопку звонка. Секретарь принёс потёртую по углам папку, перевязанную тесьмой.

— Здесь всё, что я тогда записал. Там указаны даты, объём влитой силы по каждому сеансу, сроки и мои замеры до и после. Считайте подарком. Восемь лет эта папка лежала без всякой пользы, и мне будет приятно, если она наконец кому-нибудь пригодится.

Папку я взял и некоторое время держал на коленях, не открывая.

Лучший регенератор Содружества трижды восстановил нервную ткань без изъяна, и все три раза она погибла снова. Значит, дело не в самой травме: её последствия он устранил, причём правильно. Сила уходила мимо цели, а бесследно она не исчезает: её всегда что-нибудь поглощает. Значит, в теле Свена что-то забирает эту силу. Пока оно там, любое лечение будет бесполезно. Выходило, что везти в Стокгольм одного лекаря бессмысленно, будь он хоть лучшим в Содружестве.

И всё же особенно запомнились мне его слова о мёрзнущих руках.

Что-то во мне узнало этот холод раньше, чем я успел подумать. Под рёбрами потянуло, словно от сквозняка, и на миг меня охватил знакомый озноб. Имени я этому не дал.

— Василиса, Сигурд, — сказал я, — будьте добры, подождите меня в приёмной. Мне нужно переговорить с князем.

Швед поднялся сразу. Задержав на мне взгляд и прочитав по моему лицу ровно столько, сколько я позволил, Василиса вышла следом и прикрыла за собой дверь.

— Матвей Филатович, — начал я, — три с лишним года назад вы собирались заказать клинок у воеводы, о котором никто не слышал. Потом дали мне поручение, какое дают только тем, кому верят. После Гона наградили меня орденом. Тогда вы протянули мне руку.

— Я об этом ни разу не пожалел, — Оболенский смотрел мне в лицо.

— Теперь руку протягиваю я, и не вам лично, а Сергиеву Посаду. Предлагаю княжеству пойти под мою руку полноправным вассалом.

Условия я перечислил сразу, не дожидаясь вопросов и не давая ему повода для догадок: управление княжеством остаётся за родом Оболенских; в принятые им решения я не вмешиваюсь; взамен Сергиев Посад получает аудит, безопасность и технологии, мощёные дороги до соседей и нормальное преподавание в своей магической академии, чтобы выпускники не доучивались на стороне за собственные деньги.

Оболенский дослушал, не перебив ни разу, и отошёл к окну.