В сводной таблице у Максима не сошлись две строки. Под огнём орудий барьер не преподнёс сюрпризов: сколько силы несли снаряды, столько он и поглотил. Под залпом реактивных снарядов, попадающих один за другим с короткими промежутками, барьер проседал заметно сильнее, чем следовало при той же суммарной силе. Приняв это за ошибку в методике измерений, Арсеньев просил дать ему необходимые ресурсы для перепроверки.

Обе бумаги пролежали у меня рядом, и лишь к утру я понял: при той же суммарной силе ударов всё решают промежутки между попаданиями. Ладони у меня тогда зачесались, как в бою перед броском в брешь посреди чужого строя. О том, до чего додумался следом, я никому не сказал и ничего не записал. Так родился проект «Гунгнир», и уже зимним утром я поставил соответствующим людям задачи.

— Мы отстреляли по учебному барьеру сорок две серии, Прохор Игнатьевич, — Арсеньев наконец нашёл разворот. — Суммарная сила во всех одинаковая, менялась только частота. Двадцать четыре из них пришлись на зиму, остальные на весну и лето, когда полигон не был занят армейскими приёмками. Порог — около секунды, и в каждой серии один и тот же. Пока между попаданиями проходит больше, показатели барьера укладываются в расчётные значения. Стоит начать бить чаще, и он проседает тем быстрее, чем плотнее огонь. В самой плотной серии попадания шли через десятую долю секунды, и барьер просел втрое сильнее, чем предсказывал расчёт. Ваша зимняя догадка подтверждена цифрами.

Он перевернул лист, и лицо у него стало кислым.

— Теперь о том, что не выходит. Из восемнадцати "изделий" первой партии до конца испытания дошли три. Остальные разрушились раньше расчётного срока: материал не держит. Вторую партию мы сделали из другого сплава, лучшее изделие прожило на треть дольше, и этого всё равно мало. Сейчас пробуем ещё два сплава. Упираемся в печь. Самая жаркая у нас даёт тысячу семьсот градусов, а сплаву, способному выдержать нагрузку, нужно на шестьсот больше. После четырёх плавок тигель трескается. Испытываем мы пока изделия в четверть расчётной массы, потому что полную нынешняя печь не берёт.

— Что нужно?

— Две печи, которые дадут эту температуру, линия под них и двадцать шесть человек, из них девять мастеров, которых у меня нет. Такую печь вы собирали в Угрюме под Сумеречную сталь, с тиглем из карбида кремния, а здесь её нет. Мастеров я заберу с литейного двора и доучу, но тогда литьё под танки начнётся позже. Первую годную партию получим через полгода после запуска новой печи.

— Получите всё необходимое.

Место под печи и линию Чернышёв уже выбрал. Вытащив из тубуса свёрнутый лист, он развернул его на свободном краю верстака и прижал углы микрометром и ящиком с ветошью. План показывал участок полигона за дальним крылом.

— Здесь, Ваше Высочество, — управляющий обвёл край участка пальцем. — Земля наша, выкупать её не нужно, и в кадастрах ничего не поменяется. Жильё на полсотни человек ставим внутри периметра, чтобы люди не ходили ночевать в город и не рассказывали в трактире, где работают. Дорогу пустим от главных ворот полигона. Кирпич свой, с нашего завода.

Помолчав, он договорил спокойно, с интонацией лавочника, давно привыкшего к недостачам:

— Кирпича на всё не хватит. Литейный двор под танки просит этой осенью вдвое больше, чем завод делает за месяц. Если ставить корпус первым, танки будут ждать до весны, и наоборот.

— Решите сами, — отрезал я. — Уж кирпич как-нибудь найдёте, не бензин, слава богу. Есть Суздаль, есть Владимир. Закажите оттуда.

Чернышёв сконфуженно кивнул, явно понимая, что нагружать государя ещё и вопросом нехватки кирпича — это уже совсем нелепо.

Невысокий, коренастый, с обветренным лицом, Веремеев с начала доклада стоял у стеклянной стены, заложив руки за спину, и, когда очередь дошла до него, к верстаку даже не шагнул.

— С охраной просто, Ваше Высочество. Полигон и дальнее крыло закрыты с прошлого года, с тех пор как мы начали копировать детройтские машины. Посты стоят, пропуска выписаны, люди к ним привыкли. Никто не удивится, если за тем же забором начнут что-то строить: там и так целый год что-то делают. Поэтому и новый режим вводить не придётся. Это главное: всякий новый персонал видно сразу.

— Люди?

— Сорок один человек под клятвой. Список охранников в одном экземпляре лежит у меня в сейфе. Кто в него не попал, за вторую линию не пройдёт, будь он Максиму Андреевичу хоть родной брат. Периметр держат мои соколы, в две смены, и каждую неделю я переставляю людей с поста на пост, чтобы никто не обживался на одном месте.

Дверь мастерской открылась, и, запыхавшись, вошёл Германн Белозёров с кожаной папкой в руке. Высокий, седеющий, в помятом тёмном костюме, казначей окинул нас взглядом, пересчитал и, кажется, остался недоволен тем, что пришёл последним.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — он закрыл за собой дверь. — Перед вашим отъездом у казначейства хватает своих дел.

— Спасибо, Павел Николаевич, — я перевёл взгляд с воеводы на опоздавшего. — Германн Климентьевич, вам слово.