На набережной говорили на десятке языков, и на вывесках соседствовали надписи по-датски, по-немецки, по-шведски и в одном месте даже по-русски, что несказанно удивило меня. То оказалась закусочная, продававшая различные вариации блинов с начинкой.

— Берёт гордость за отчизну, не правда ли? — хмыкнул Синеус.

— Как будто ты хоть раз отказывался от блина с икрой, — не остался я в долгу.

— Это другое, понимать надо, — даже не сбился с шага брат.

В моей прошлой жизни плату за проход датчане собирали, держа руку на топоре. Теперь, владея единственным Бастионом на весь Север, они собирали её под прицелом пушек и под роспись, и от этой перемены, насколько я мог судить, выиграли одни только чиновники.

«Эйнар» ждал у дальнего причала. Это был серый узкий корвет, и защитные руны на его стальной обшивке едва светились. На палубе стояло зачехлённое орудие среднего калибра, а на мачте медленно поворачивался рунный сканер, отслеживающий Бездушных. В машинном отделении, как рассказал Сигурд, работали два дизеля и кристалл Эссенции, дававший прибавку к тяге.

Кронпринц, остановившись у сходней, несколько секунд смотрел на название, выведенное на корме. Потом поднялся на борт, не сказав ни слова.

Конунг не стал посылать за сыном посольство или передавать приказ через начальника порта. Он прислал военный корабль, названный в честь погибшего старшего сына. Шведский вымпел в датской гавани, под прицелом береговых крепостей, уже сам по себе был заявлением, и Эрик не мог этого не понимать. Злость чувствовалась в выборе военного корабля, но его имя говорило о другом: за Сигурдом прислали Эйнара, а не конвой. Значит, конунг злился, но рвать с сыном отношений не собирался. С этим уже можно было работать.

Команда знала Сигурда в лицо. Матросы у борта вытянулись, седой капитан с лицом, выдубленным ветром, отдал кронпринцу честь и что-то сказал по-шведски. Я разобрал лишь каждое второе слово: за десять веков язык, на котором я вырос, обточился, как галька в прибое, и остальное перевёл артефакт. Капитан рассчитывал прибыть в Стокгольм послезавтра на рассвете. Чтобы попасть туда, предстояло выйти из пролива на юг, обогнуть Сконе и идти дальше вдоль берега, мимо Эланда и Готланда. Пошлину датчане берут с тех, кто идёт из Балтики на запад, а наш путь лежал на восток, так что корвет не платил ничего, и капитан сообщил об этом с удовольствием победителя в давнем споре с Советом Купеческих Гильдий.

Груз матросы принайтовили на юте под брезентом. Хоакин, поднявшись на палубу последним, прошёл её от кормы до носа, считая шаги.

— Сорок метров, Ваше Высочество, — доложил он, вернувшись. — А барону, чтобы я ослеп, довольно оказаться в двадцати восьми метрах от меня. Я посчитал: на этом прекрасном корабле нет ни одного места, где я был бы зрячим. В штабе мне хотя бы давали комнату в сорока метрах от него. Здесь мне, полагаю, дадут только пинка в море.

— Отдохни, — посоветовал я. — Тебе полезно побыть обычным человеком.

— Обычным человеком я прожил одиннадцать лет, Ваше Высочество, и мне не понравилось.

Корвет отвалил от причала, когда солнце село. Мы пошли вдоль рейда к цепи буёв, и черту барьера я почувствовал кожей. За ней простиралась открытая вода.

Весь следующий день Балтика лежала серой до самого горизонта. Ветер дул с севера, ровный и холодный, корвет мерно переваливался с волны на волну, и алхимик Зарецкого с утра стоял у леера с позеленевшим лицом, периодически опустошая желудок за борт с непривычки. Синеус курил у зачехлённого орудия, подняв воротник. Выйдя на палубу к полудню, Полина прошлась вдоль борта и, остановившись в двух шагах от моего брата, какое-то время молча его разглядывала.

— Простите мою прямоту, барон. Я целитель. Можно спросить, сколько вам лет?

— Больше, чем хотелось бы, графиня, но по крайней мере пиво продают без документов.

— Телу вашему едва за тридцать, — голос у Полины стал ровным, врачебным. — И всё же я дала бы вам гораздо больше. И от вас тянет некроэнергией, я чувствую её отсюда. Позвольте мне вас осмотреть. Десять минут, в каюте, ничего неприятного.

Синеус, вынув сигарету изо рта, повернулся к ней. Лицо у него стало спокойным и очень холодным.

— Благодарю за заботу, графиня, но только через мой труп. Что в моём конкретно случае значит никогда.

— Я не собиралась…

— Барон не пациент, Полина, — сказал я. — Не стоит его дёргать.

Она вспыхнула. Губы у неё сжались, и несколько секунд она переводила взгляд с меня на Синеуса и обратно, решая, по всей видимости, кто из нас обидел её сильнее. Потом развернулась и ушла на нос.

Я знал, откуда у брата этот холод. Двадцать лет он пролежал на лабораторном столе: его осматривали, резали, обмеряли и записывали результаты. С тех пор всякий, кто хотел его «посмотреть», стоял для него у того же стола.